У выхода из цеха Гаевой увидел группу рабочих и в центре крупную фигуру Ротова. Директор стоял сбычившись, молчал и только неуклюже, как-то всем корпусом поворачивался в сторону говорившего, останавливая на нем тяжелый взгляд широко поставленных глаз. Выражение их не менялось. Лишь удивительно подвижная кожа шишковатого, большого лба выдавала его отношение к сказанному: она то стягивалась в межбровье, отчего шишки выступали еще резче, то, пересекая лоб, собиралась в дробную гармошку.

Ротов окликнул Гаевого и подошел к нему, воспользовавшись случаем прекратить затянувшийся разговор.

— Что это народ тебя в плен взял? — спросил парторг.

— Жалуются. Плохо зарабатывают на опытной печи.

— Пообещал помочь?

— Обещать не обещал, но сделать сделаю. Насмотрелся?

— Досыта. Скажи, ты не думал завезти сюда надеждинского песку? Может быть, у него особые свойства?

— Песок уже отгружают, — устало сказал Ротов и откусил мундштук папиросы. — А тебе хочу совет дать: не путайся в это. Агитацией здесь не возьмешь.

— С меня тоже спрашивают.

Ротов снисходительно улыбнулся.

— Какой с тебя спрос? Ты человек новый, осмотреться дают. А вот мне и Буцыкину, начальнику броне-бюро, по нескольку раз на день звонят. Заслышу звонок спецтелефона — судороги начинаются. Так ты уж лучше занимайся своими делами.

— Ну ладно, — поморщился Гаевой. — Как-нибудь сам разберусь. Делить нам — где мое, где твое — нечего.

Со дня приезда Гаевой почти не оставался один. С утра до ночи он был среди людей — в парткоме, в цехах. Много времени уходило на встречи с донбассовцами — каждому из них хотелось отвести душу с земляком.

Сегодня Гаевой вернулся домой раньше обычного. Как быстро стал он называть домом простенький номер в гостинице, вся меблировка которого состояла из кровати, стола, двух стульев и узенького фанерного шкафа! И тот был пуст. Из своей квартиры в Донбассе Гаевой вывез только фотографии жены, что висят теперь на стене.